Три девицы под окном

Грустная история о клоунах и педерастах духа - впервые - с комментариями Куратора

Большой специалист по военной части А. Храмчихин опубликовал не так давно в "Русском журнале" пространный плач по временам ельцинизма. Самого текста мы касаться не будем, потому что нет у нас инструментария для стратегической полемики, но вот клуба фанатов поклонника недавней военной истории и бросков на Приштину мы коснемся изрядно. Слаженный вой, поднятый апологетами Храмчихина, заставляет всех мыслящих людей содрогнуться (истинно так). Во-первых, вой - это само по себе неприятно ("собаке собачья смерть", если Вы понимаете, о чем я), а, во-вторых, уж больно воющие напоминают гоголевских героев, страстно-серьезных и трогательных в своем непрекращающемся заламывании рук. Этот театрик (или как говорят наши польские враги, позорище) способен воспроизводить сам себя, и в этом - его неприемлемость для существования суверенитета России.

Одному из наших героев, Д. Ольшанскому, кремлевская женщина Анна Потсар недавно посвятила целую статью, но вряд ли современная визуализация г-на Манилова стоит статьи. По какому-то несчастливому недоразумению Ольшанский в кругу томных барышень обеих полов, вьющихся вокруг кумира, почитается интеллигентом. На том только основании, что интеллигент может не работать, бухтеть в диванной тишине и ждать, когда Рамзан Ахмадович Кадыров пригласит его вслед за Ксенией Собчак в город-герой Грозный. В том, что Собчак приехала отдаваться "защитнику" сама, а Ольшанский ожидает приглашения, нам видится исключительно недоработка компетентных органов, о чем непременно будет доложено, куда следует. Как истинный Манилов, наш герой имеет непременный набор осмысленных словосочетаний, существо которых сводится к тому, что "нехорошая власть должна защищать интеллигенцию от русского быдла". Где-то на тридцатой странице заложенная у Ольшанского в комиссарской квартире пылится какая-нибудь книга Троцкого. На этом основании публицист полагает себя еще и немножко патологическим предателем Радеком, и пока Кадыров стесняется звать в гости, наш герой собирается отдаться Сергею Михайловичу Миронову, который хоть и не столь видный мужчина, но вполне готов поиметь себе какого-нибудь завалящего человечка, отвергнутого хрупким сурковским постмодернизмом. Что все эти попытки отдаться брутальным гражданам РФ имеют общего с интеллигенцией? Наверное, Ольшанский умеет складывать слова в предложения, но ведь это - невеликое достижение, в средней школе учат ровно тому же. В общем, Париж не стоит мессы. Рамзан Кадыров свое возьмет и будет, как и впредь, оберегать Митеньку от нападок русских фашистов. А тот в мечтах о социал-демократическом мостике над речкою до старости - тихой и спокойной старости, конечно, ибо поставить мразь лицом к стенке слишком "много чести" - останется работать приставным литературным мурзилкой к нашему следующему герою, который как истинный провинциал - не в пример активней и настойчивей. В отличие от Ольшанского, этот дослужился до личного текстописателя самого (замрите, твари!) Станислава Александровича Белковского, да славятся его дни и будет сладок его рахат-лукум.

Голышев словно сошел со страниц Гоголя и не перестает радовать читателей поразительным, мы бы сказали, театральным сходством собственной персоны с Хлестаковым. Приехавший то ли из Сочи, то ли из Ростова-на-Дону, послуживший азиопу Дугину и сосланный своим новым патроном Белковским обратно на юга (ох, "минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь"), Голышев ничтоже сумняще пишет о себе как о "коренном москвиче". Лавры комиссарского отпрыска Ольшанского не дают гаврошу покоя и тот, дублируя стиль своего соратника по нелегкой борьбе с суверенной демократией, постоянно с той или иной степенью слезности повествует о своем уходе из ФЭПа, о том, как писал Администрации Президента "темники" (помнится, было дело, какие-то бумажки за подписью Голишев на столе валялись), о своей незаурядной роли в создании дугинского движения и прочая и прочая. Наш новый Хлестаков, как и положено законами драмы, уже даже верит своим нелепицам, благо их всегда может подтвердить специально для этого прирученный все тем же Белковским Станислав Яковлев, молодой человек неопределенного рода занятий, в облике которого явственно просвечивается столь привычная русскому сердцу ноздревщина.

Голышев и Яковлев работают топорней и примитивней Ольшанского, но "наша Митя" вообще работать не очень способна, потому-то роль говнометчиков отдана тем, кто на нее согласился. Натужно изображающий из себя саму искренность Голышев и размахивающий ногами солдата Сычева Яковлев, естественно, до мозга костей циники, сползшиеся к Белковскому за длинным рублем. Но в их облике "своих парней", рвущихся к потрепанным идеалам 90-х, когда тому же Голышеву платили немного больше, нежели сейчас, явственно проступают столь карикатурные черты, что относится серьезно к этим персонажам не представляется возможным.

Великий хозяин современного позитивизма Борис Межуев очень точно назвал всю эту Володину камарилью «национал-мазохистами»: лучшего определения подыскать трудно, потому что только публичное самоистязание легитимизирует бытность говнометчика, давая ему по гамбургскому счету мучительное и сладкое право оставить самые вкусные из имеющихся фекалий самому себе. Тяжело бытование в мире говнометчика, но есть у него добровольные помощники из числа вольнопризванных бывших скинхедов, срочно переделавшихся в антифашисты. Их главный враг - вовсе не Путин или "суверенная демократия", прости Господи. Журналист Олег Кашин (Боже мой, опять Кашин?), ставший псом-соловьем кровавого режима, представляется нашим гоголевским героям средоточием земного зла и демоническим овеществлением тайных планов режима Владимира Путина по захвату Вселенной и созвездия Альфа Центавра.

Журналист Олег Кашин - это, конечно, знаковая фигура современности, но, пожалуй, всего лишь где-то равная Петру Ивановичу Чичикову, который в начале нового века приехал в Москву и продал задешево восемь сотен мертвых душ, чтобы оставить свою собственную душу живой. Мертвые же - прямо по Писанию, не шутки ? люто и бешено завидуют живым, и их костлявые пальцы теперь уже тянутся к главному соловью нашей великой эпохи побед и свершений, Ефиму Дикому, который богатырем стоит на страже границ вседозволенного и родит копирайт, как весенняя малороссийская земля репу (запишем-ка этих товарищей в отдельную тетрадочку, а то мало ли?).

Поклонники статейки Храмчихина, как бесноватые собаки, готовы радостно подтявкнуть каждому, кто, купившись на уговоры врагов и растлителей, готов с грязью смешать эпоху Владимира Путина. Они жаждут возвращения беспредела 90-х, чтобы продолжать ловить рыбку в мутной воде, и вербуют несознательную молодежь на службу разрушителям России. Грустно, конечно, что все они - вырезанные из картона куколки, только и умеющие потешно двигать ручками и смешно колотить друг дружку по головкам, но ничего другого у Станислава Александровича для нас нет (может быть, Маркова ему сосватать или опять же Кургиняна? Или Подорогу?). Приходится работать с картонками и гоголевскими персонажиками - все одно, не позавидуешь?

Но некоторые несознательные товарищи, на словах выступающие за проведение в жизнь курса "суверенной демократии", до сих пор смеют сожалеть о "потерянных талантливых бойцах" (жаль, что не пофамильно, но это ничего, товарищ майор разыщет). Что мы можем сказать им в ответ, что может экспертное сообщество противопоставить гнусным инсинуациям о том, что врагам и педерастам духа можно подавать руку? Ничего. Пусть голос потомков, звучащий уже сегодня с невысоких трибун и несущий слово русской правды в города и станицы нашей славной Родины, будет им вечным упреком. Ренегаты, жалеющие о прошедшем, недостойны самой памяти, в которой навечно запечатлены беспокойные порывы настоящих героев.

И разрубленный надвое краснознаменной шашкой полковник смотрит со дна колодца им вослед? С теплым, тревожащим чувством.

* * *

Все претензии - в письменном виде