Писатель, бля. Типа Чехова

Профессия писателя снова стала престижной. Изящное слово "литератор" прекрасно подходит для обозначения социального статуса и рода занятий. Поэтому теперь каждый что-нибудь да пишет. То ли роман, то ли кулинарную книгу, то ли сборник рассказов. И каждый, кто сподобился генерировать непрерывный текст объемом хотя бы в 10 авторских листов, автоматически оказывается писателем. Типа Чехова. У всех контракты с издательствами, перспективы экранизации, встречи с читателями в книжных магазинах и бесконечные интервью о судьбах российской словесности. В блогах писатели делятся с публикой творческими планами.

Два романа Сергея Минаева стали безусловными медиасобытиями. "Духless" - сборник колонок, связанных вялым сюжетом для соблюдения формальных требований к романному жанру, послужил поводом лишний раз порефлексировать о гламурной бездуховности. Журналистское расследование "Media sapiens", даже сюжетом не связанное и просто обрывающееся на полуслове (не следует путать этот обрыв с риторической фигурой умолчания), уже вот-вот станет фактом политического дискурса. По крайней мере в глазах читательской аудитории. Рыночная ценность и социальная значимость обоих произведений налицо. Странно только, что они всерьез обсуждаются как произведения литературные. Возражая Льву Данилкину, который не оставляет ему шансов войти в литературу, Минаев заявляет: "Дурачок, я уже в нее вошел". Он, конечно, вошел. Только вот куда?

Интенсивное развитие писательской индустрии ставит неискушенного потребителя в тупик. И не только его. Новоявленные писатели свято верят, что, кропая нетвердой рукой бесконечные авторские листы, творят историю русской литературы. Но следует ли считать литературой все то, что ими создано и теперь продается в книжных магазинах? И как отличить литературу от всего того, что ею не является? Творения Виктора Пелевина, Сергея Минаева, Юлии Латыниной, Сергея Доренко, Оксаны Робски или Бориса Акунина - что это? А произведения Александры Марининой, Татьяны Устиновой, Дарьи Донцовой или Полины Дашковой? Филологи брезгливо перелистывают массовые детективы, глумясь над их сермяжным языком, глубокомысленно анализируют постмодернизм Пелевина, радостно находят каскады цитат у Акунина, но в целом совершенно не знают, что со всем этим потоком текстов делать.

Н.И.Толстой, сопоставивший в одной из своих статей структуру национального языка и национальной культуры, предложил выделить, помимо традиционной оппозиции "высокой культуры» и «низкой культуры", еще один третий компонент - культуру промежуточную. Аналогично тому, как в структуре языка, помимо кодифицированного литературного языка и диалекта, выделяется просторечие. Сама идея промежуточности, то есть наличия некоторого переходного пространства между "высоким" и "низким", позволяет более четко представить структуру современной словесности. В этом переходном пространстве находится вся текстовая продукция, производимая и потребляемая в СМК. Промежуточная словесность - это тексты СМИ, это реклама, это паралитература. Последний термин, появившийся в 1980-е годы во французском литературоведении, точно обозначает суть проблемы: паралитература - это то, что похоже на литературу, но литературой не является.

Промежуточная словесность обладает общим свойством нехранимости. Газету не перечитывают, ее выбрасывают. Выпуск новостей не записывают на диск, чтобы посмотреть еще раз на досуге. Книгу Марининой без сожалений забывают в метро. Промежуточная словесность вторична и погружена в социальный контекст, поскольку ее основная функция состоит в том, чтобы дать читателю минимальный набор знаний о повседневной жизни. Как и другие потребительские товары, промежуточная словесность отчетливо дифференцирована: для модной молодежи, для пенсионеров, для домохозяек. Одни читают "Аргументы и факты" и Дарью Донцову, другие журнал GQ и Сергея Минаева. Индустрия. Маркированное потребление.

Стилистически паралитература распадается на две неравные группы, в зависимости от доминанты авторской манеры. Конечно, каждый пишущий ориентируется в первую очередь на свой индивидуальный речевой опыт. Во вторую же - на представление о некотором идеальном типе текста. Для российского читателя таким идеальным типом текста будет классический роман XIX века. Классическая литература хорошо знакома каждому, ее изучают в школе, ее язык понятен широким народным массам и не вызывает отторжения. Самый яркий пример обыгрывания классики - проект "Борис Акунин". Хотя не стоит забывать, что произведения Полины Дашковой тоже ориентированы на классический роман в качестве архетипического образца.

Но куда больше сейчас паралитературных текстов, созданных по совсем иной технологии: литературная форма просто заполняется журналистским по своей сути текстом. Помимо упомянутых шедевров Минаева, это роман Сергея Доренко "2008". Это мириады текстов Юлии Латыниной, которые даже перечислить невозможно. И другие. Картонные персонажи, рефлексирующие только о статусе, узнаваемые события, о которых уже сообщали СМИ, небрежность речи, которая будто бы обусловлена требованием оперативности. Подобные произведения в качестве источника сюжета избирают актуальную социополитическую действительность. Еще бы. Ведь беда всех журналистов - это неумение построить сюжетную линию и внутреннюю драматургию романа. В колонке сюжет не нужен. Она маленькая. Но на протяжении двухсот-трехсот страниц текста следить за неприхотливыми извивами авторской мысли утомительно. Проблему эту авторы решают одним доступным способом: нагромождением избыточных событий, подробностей, деталей, которые нисколько не развивают сюжет.

То, о чем сообщает читателю паралитература, ему уже знакомо. Из выброшенной вчерашней газеты, из выпуска новостей, из сплетен в Интернете. Где-то он об этом уже слышал. О том, что все представители богемы - нетрадиционной сексуальной ориентации. О том, что все новости в телеящике выдуманы политтехнологами. О том, что гламур - это бездуховно. Авторы массовых детективов насаждают социальные стереотипы. Латынина борется с социальными стереотипами с помощью других социальных стереотипов. Доренко вдохновляется худшими образцами фэнтези. Минаев пересказывает Пелевина, который, в свою очередь, пересказывает философские работы. Анализировать идейное наполнение паралитературного текста ? все равно что всерьез дегустировать детское питание.

Но худшее свойство промежуточной словесности - ее однозначность. Автор ни в коем случае не может позволить читателю ускользнуть от его оценки и мнения. Он все время объясняет то, что бедолага понял еще с первой страницы. У читателя нет права голоса. Даже знаковые умолчания автора он обязан толковать единственно возможным способом. И оттого промежуточная словесность в целом и паралитература в частности должны быть названы даже не столько тенденциозными, сколько идеологическими текстами.

Спотыкающийся идеологизированный слог паралитератора Сергея Минаева прочно вошел в историю русской промежуточной словесности. На равных правах с давно признанными гениями Марининой и Донцовой. Сам того не желая, Минаев расписывается в типичной паралитературной установке на социальную адаптацию: "Потому что не могут быть интересны книги-химеры, не имеющие ничего общего с реальной жизнью. Потому что я и мои читатели находимся здесь и сейчас"... Литература не бывает здесь и сейчас. Здесь и сейчас бывает журналистика.

А вы говорите - литературный процесс.