Физика и лирика Константина Крылова

Выпускника Итона легко распознать по характерному received pronunciation, даже если он последние двадцать лет прожил в Африке. Выпускника советской физматшколы или технического вуза легко распознать по специфическому речевому поведению, даже если он давно переквалифицировался в философа.

К сожалению, филологическая наука до сих пор не произвела на свет сколько-нибудь правдоподобного речевого портрета представителя технической интеллигенции. Возможно, тому виной безвозвратно уходящая натура. Все же сдается, что именно эта риторическая модель лежит в основе речевого поведения Константина Крылова. Наиболее узнаваемые черты сохраняются в его текстах с завидным постоянством на протяжении нескольких лет. Незначительная стилистическая вариативность связана с обычными для любого автора эмоциональными и тематическими флуктуациями, основа же остается неизменной.

Первое, что бросается в глаза, - это неистребимая привычка к логически полному и обстоятельному рассуждению, со всеми определениями и необходимыми метатекстовыми компонентами вроде "то есть", "а именно", "во-первых", "во-вторых", "таким образом", "следовательно" и т.п., стилистически предрасполагающая пишущего к научному дискурсу. Гуманитариев, особенно философов, традиционно упрекают в недостатке логики и в затуманивании сути. Строгое мышление ("будем выдергивать эти ниточки по одной"), казалось бы, упорядочивает запутанную социокультурную проблематику (вроде определения понятий "русский" и "русскость"). Правда, при этом в рассуждениях иногда в качестве аксиом фигурируют утверждения, которые не то чтобы нуждаются в доказательствах, но являются принципиально недоказуемыми: "Чеченец может также быть запуган, забит, доведен до самоубийства. Но понятие "подвига" ему так же чуждо, как и, например, понятие "честного уважаемого труда"". Или: "Советская власть, при всех ее пороках и недостатках, не видела в народе врага. Во всяком случае, на пике советской мощи можно было говорить о единстве правительства и народа".

В особенности ярким примером недоказуемости являются данные из последней статьи Крылова "Русские ответы", полученные в результате умственного эксперимента: "Уже третье-четвертое поколение черных волчат будут учить наизусть стихи Муцураева и даже Пушкина, а родные языки будут знать на уровне двадцати "домашних" слов и выражений. Утихнет и яростный исламизм, который хорош для того, чтобы побеждать, а не для того, чтобы жить комфортно".

Очень показательно использование в текстах Крылова терминологии точных наук (" сухом остатке", "химически чистый случай" и т.п.). Вот этот пассаж, например, будто бы позаимствован из детской энциклопедии: "Есть такое изящное математическое соотношение, называемое "золотым сечением". Задается оно простой формулой: величина А относится к величине Б так, как Б относится к С. Применяется оно очень широко, например, в музыке и архитектуре. Музыкальные интервалы, выдерживающие это соотношение, красиво звучат. Здания, выстроенные с его учетом, кажутся изящными и гармоничными, а конструкции - прочными и надежными".

Дальнейшие рассуждения с использованием того же термина представляют собой редуцирование смысла: "Так что милиция и автозаки на Русском Марше и правозащитный шабаш вокруг покойного перебежчика связаны. Тем самым золотым сечением". Наложение математической терминологии на гуманитарную проблематику имеет как достоинства, так и недостатки. Чаще всего это не более чем метафора, схематизирующая многоаспектное явление и рождающая иллюзию однозначного объяснения тех или иных социокультурных феноменов. Таким образом, при формальной логической полноте (и даже демонстрируемой борьбе с порочным кругом в доказательстве) тексты Константина Крылова оказываются по сути своей логически упрощенными.

Тот же дефект имеется и у излюбленного Крыловым способа аргументации: приведение в качестве аналогии какого-нибудь наглядного бытового примера. "Попробуйте-ка продать в Москве ведро картошки!" Или: "Чтобы понять, о чем речь, представим себе такую ситуацию. В глухой деревне парень снасильничал девку" (это об отношениях между народом и олигархами). "Разобрать на доски дворец, чтобы растопить печку. Короче - разрушить на сто рублей, чтобы украсть поганую копейку..." (о российском бизнесе начала 90-х). Подобные аналогии, мягко говоря, приблизительны, однако, несомненно, обладают воздействующей силой.

Ею же обладает свойственный Константину Крылову полемический прием: включение в свою речь возможного контраргумента и его превентивное опровержение: "Сторонники определения русскости через культуру начинают объяснять, что имеется в виду <?> некая внутренняя связь с этой самой культурой. Русский - тот, кто любит звучание русской речи, русские сказки, русские песни, Толстого, Достоевского, березку, осинку, матрешку, балалайку и прочие, так сказать, артефакты. Это уже ближе к делу. Однако все артефакты материальной и духовной культуры, которые в таких случаях перечисляются, имеют одно нехорошее свойство - они отчуждаемы". Этот прием также служит редукции, создавая у читателя иллюзию, что разбиты-то, в сущности, абсолютно все возможные возражения. Причем для этой цели нередко избирается типичная логическая уловка - сведение аргумента противника к абсурду: "Что, в 1991 году всем живущим на одной седьмой части суши и в самом деле стало непонятно, что можно, а чего нельзя? Мы что, стали ходить на четвереньках и есть человечину? В законе же не прописано, что нельзя ходить на четвереньках?" Все названные уловки рассчитаны на изначально низкий уровень логической культуры читателя.

Для еще большего облегчения восприятия Крылов использует простые и эффективные вопросно-ответные конструкции. Вопрос акцентирует внимание на том, что будет сказано дальше. Ответ актуализирует краткий вывод из предыдущего изложения. Причем вывод этот регулярно оказывается более чем бессодержательным: "Что делать, чтобы перестать быть вечно виноватым? Всего ничего: наладить отношения с собственным народом". Однако форма подачи заставляет думать, что это и есть окончательная истина, ведь перед этим автор так долго и старательно рассуждал о чем-то умном. Вообще композиция текстов Константина Крылова неравномерна: часть "почему нет" удается автору значительно лучше, чем часть "почему да"...

Еще одной характерной чертой физико-математического дискурса является обстоятельнейшая ирония, доходящая порой до занудства. Занудство вообще в крови у образованных людей. Они склонны подолгу обмусоливать удачную шутку, добавляя к ней все более незначительные и оттого все более уморительные, на взгляд говорящего, детали и детальки. Читатель, принадлежащий к иной юмористической школе, вряд ли оценит иронические восторги в тексте о Русском марше: "элегантные устройства" (о водометах) и "увидели такую красоту, что аж захватило дух" (об оцеплении). Некоторые образцы профессионального юмора ("сферический конь в вакууме" и т.п.), получившие хождение в Интернете, рассчитаны на ограниченную аудиторию, примерно как пользовавшиеся некогда успехом анекдоты с макроподстановкой.

Для речевого портрета представителя названной социальной группы характерна цитатность речи: прецедентные тексты упоминаются во множестве, причем без какой-либо систематизации ? от десяти заповедей и Лукиана до "Speak, Memory", от "Всемирной истории, обработанной Сатириконом" до Ктулху. А наиболее очевидным приемом выразительности оказывается стилевой контраст, выраженный на лексическом уровне - при столкновении в текстах Крылова жаргонизмов и терминов. Жаргонная и просторечная лексика характеризует определенную социальную группу: "серошинельники", "броники", "космонавты", "подкачены на злобу", "демократизаторы", "под курткой у нее можно было найти разве только сиськи", "повинтили", "чес гря", "вырубались нахрен", "матюгальники", "неадекваты", "низажог".

Гуманитарные термины и книжные слова мирно соседствуют с этой лексической группой: "Я почуял каким-то шестым местом, что наша коллективная медитация поимела некие метафизические последствия"; "Обрушившийся на меня гештальт потерял целостность и стал доступен для анализа". Подобное сочетание жаргона, просторечия и разноплановой терминологии опять же упрощает смысл - подумаешь, как говорится, бином Ньютона...

Очень характерна для автора склонность к предметным деталям даже там, где речь идет об отвлеченных материях. Ну а в гимне Идеальной Советской Чебуречной излишняя детализация, стилистическая избыточность, выглядит нецелесообразно примененным приемом. Чего ради написан вот этот отрывок, в котором "соль" повторяется шесть раз в восьми строчках? "Пиршество омрачала только одна деталь: отсутствие соли. Чебуреки были пресноватыми, а я, на свою беду, вообще любил все подсаливать. Солонки же, точнее грязные пластмассовые ванночки с закаменевшей внутри солью, в которую лазило пальцами невесть сколько народу, были в дефиците. Мы встали как раз за тот столик, на котором солонки не было. Я попытался было найти таковую на соседних столах, но жующие над ними товарищи студенты бдительно охраняли свои сокровища. Мне повезло: я увидел на угловом столике лежащую на боку посудинку с остатками соли и первым ее ухватил. Итак, я был почти счастлив. Я сдал зачет, меня ждало насыщение и даже некоторый скромный комфорт. И тут в этом маленьком раю возник свой змей-искуситель".

Изобилие кавычек и заглавных букв в особом стилистическом употреблении создает эффект ложной многозначительности ряда высказываний. Крылов как будто бы играет в игру, радуясь самому процессу и не оценивая критически конечный результат. Отсюда же проистекает набор ситуативных каламбуров, которые не поддается упорядочиванию: "Хакамада Заступница За Малый Бизнес", "Многонационалия", "Эрефия", "политкошерный" и т.д.

Языковая игра оказывается такой увлекательной, что вкус уважаемому автору порой изменяет. Впрочем, резвящимся младенцам тоже, наверно, не до высокой эстетики. Тексты же, в которых доминантой оказывается стиль классической научной статьи, удаются Константину Крылову значительно лучше, чем литературно-художественные эксперименты.