Скальпель шахматиста

Приятно анализировать речь образованного человека, рассчитанную на сравнительно компетентную аудиторию. Словарный запас. Лексическая и грамматическая правильность. Признаки логического мышления. Четкая композиция. Никаких стилистических и словообразовательных вывихов. Ничего лишнего. Даже придраться не к чему. Подозрительное словосочетание "сегодняшнее время", которым начинается одна из статей Гарри Каспарова, разумеется, не в счет. С каждым может случиться.

Господин Каспаров избрал нейтральный, малоэкспрессивный тон речевого поведения, с преобладанием книжной и межстилевой лексики, со сдержанной иронией, выраженной оценочностью и характерной метафоричностью. Никаких признаков графоманства, километровых отступлений от основной темы, все кратко и по существу вопроса. Основу каждого текста составляет четко структурированное рассуждение. Простенькое, редуцированное, но корректное. Логическая операция противопоставления двух элементов, подчеркнутая лексически и синтаксически, очень характерна для рассуждений Каспарова: "Представители общественных организаций должны понять, что сегодня ситуация в России кардинально отличается от ситуации на Западе. У них - демократия и сильное гражданское общество. У нас - авторитаризм и дышащие на ладан гражданские организации".

В структуре рассуждения, разумеется, используется извечный аргумент по типу "а что тут аргументировать?", свидетельствующий о том, что в данном случае предложенное оценочное мнение выдается за факт: "Однако никто не будет спорить, что наша страна не имеет ничего общего с демократией". Или: "Есть очевидный факт: такая власть, власть, для которой даже охранители не могут найти лестных слов, должна меняться". Или: "Тезис этот даже не требует опровержения, потому что он сам по себе деструктивен. "Будет хуже" - это признание полного краха нынешней власти и больше ничего". Это характерный прием воздействующей речи, им пользуются практически все политики, разница заключается только в степени оценочности навязываемого суждения. Демагогия Каспарова как-то держится в рамках приличия, не покушаясь на глобальные проблемы и не сообщая читателю ничего нового.

Метафора, как известно, имеет особое значение для политического дискурса. Так, по степени метафоризованности выступлений публичных политиков можно судить о том, насколько стабильна в данный момент социальная структура и насколько устойчива власть. Закономерно, что речь оппозиции метафоризована в большей степени, чем речь действующей власти, ибо власть заинтересована в поддержании (то есть стабилизации) существующего строя, а оппозиция - в его разрушении.

Метафоры, появляющиеся в политической риторике, чаще всего бессистемны и свидетельствуют скорее о литературных наклонностях пишущего, но в концептуальное единство, описывающее политическую реальность, не складываются. В некоторых случаях они служат не просто образным воздействующим средством: метафора - один из когнитивных механизмов и при правильном применении способна дать более четкое представление о предмете, чем его необразное описание.

Метафоры Гарри Каспарова, казалось бы, носят концептуальный характер. Появляющийся в тексте образ, как правило, развернут, мотивирован, использован с определенной целью. С другой стороны - все образы противоречат друг другу. Так, ключевой у Каспарова оказывается метафора игры. Это одна из наиболее распространенных метафор, использующихся при описании политической сферы, сама по себе она не является авторской находкой. Интересны авторские смысловые акценты. Кстати, что удивительно, в текстах Гарри Каспарова нет шахматных метафор, сравнений, аллюзий или каламбуров. Очевидно, Каспаров-шахматист и Каспаров-политик - это два разных человека. Итак, политика у Каспарова - это не игра-состязание. Это игра-театр, игра-балаган, игра-притворство, игра-фальшь: "избирательное шоу", "участие в этом балагане не пойдет на пользу никому, кроме самих хозяев балагана". Метафора игры неоднократно разворачивается и детализируется: "А значит, продолжая участвовать в кремлевских играх, в которых они ни на что не могут повлиять и в которых им уготована роль статистов, представители "системной оппозиции" фактически обманывают своих избирателей и подыгрывают жуликам". Или: "Ведь в таком парламенте, кроме коронного "кушать подано" трем оппозиционерам (даже если они туда прорвутся) сказать больше ничего не дадут. И в телевизор их не пустят - не только в прайм-тайм, но даже после полуночи. А о том, что кушанье-то - протухшее, иногда можно будет прокричать в эфире единственного оппозиционного радио и единственной оппозиционной газеты".

Второй ключевой метафорой выступает болезнь: "Симптомы эти свидетельствовали в пользу диагноза, который можно поставить режиму Путина: власть циничных и маниакальных клептократов, ведущих Россию в пропасть. Впрочем, диагноз этот можно было поставить еще задолго до 2006 года". В диалоге Гарри Каспарова с Владимиром Жириновским, который состоялся в декабре 2006 года, оба собеседника старательно развивали медицинскую тему, выявляя концептуальные противоречия. Договорились даже до раковой опухоли и скальпеля:

Каспаров: То есть раковую опухоль трогать нельзя?

Жириновский: Да!

Каспаров: Но рак смертелен, вы понимаете?

Жириновский: Нет. Это деньги.

Каспаров: А вы, как Кашпировский, будете заговаривать его?

К этому неисчерпаемому образу оппоненты возвращались не раз на протяжении всей встречи, находя в нем все новые детали:

Каспаров: Вы готовитесь к похоронам, а я хочу, что бы страна выжила.

Жириновский: Вы хирург, и я хирург.

Каспаров: Вы мясник, вы требуете топор, а я скальпель.

При близком сопоставлении вышеназванных ключевых метафор, конечно, возникает неустранимое образное противоречие. Так все-таки, притворство или болезнь? Что делать-то? Срывать маски или резать к чертовой матери? И когда в том же контексте, применительно к тому же объекту, говорится о пиратах, захвативших штурвал, а потом - о совсем уж неуместных садовниках, читатель оказывается в полном тупике: "Эти люди продуктами своей жизнедеятельности поддерживают влажный тропический климат в закрытой оранжерее Садового кольца, созданной руками кремлевских садовников. И очевидно, что этот сгнивший материал никой пользы России принести не может".

Образ действующей власти в риторике Каспарова не персонифицирован, зато неоднократно назван по имени тот, кто утверждает, что ничего менять нельзя, ибо будет только хуже. Это Владимир Жириновский, который и наделяется всеми чертами врага. На него, косвенно препятствующего трансформациям, за которые выступает Каспаров, направлена и негативная оценка, и ирония: "Не знаю, о каких трехстах предотвращенных терактах говорит Жириновский. Конечно, у них секретная информация в Госдуме..." Но ирония остается средством защиты, но не нападения. Именно эту функцию выполняют обращенные к Жириновскому комментирующие реплики: "Ну, только у ваших детей отец гений, мы же знаем". Или: "Ну, вы многое знаете на собственном опыте..." - в ответ на тираду Жириновского о том, что все в мире воры, лжецы и подлецы.

Расплывчатому образу врага соответствует и неотчетливый образ действующего начала. В текстах то и дело попадаются грамматические конструкции со значением, не имеющие конкретного адресата: "Мало принять заявление, требующее от властей отмены антиконституционной реформы избирательного законодательства. Надо объединить разные политические силы в лозунгах и идеях, понятных большинству населению страны". Обобщенное значение, которое выражается этими грамматическими формами, не обращено ни к кому конкретно и, следовательно, не обращено ни к кому вообще. Призыв, повисающий в воздухе. Хорошо бы было, если бы вдруг от дома провести подземный ход...

Впрочем, как ни странно, помимо Жириновского, Каспаров борется с иллюзиями. В оценке текущего момента крайне значимым для него становятся категории иллюзорности, эфемерности, косвенно связанные все с той же идеей театральности: "Люди в России начинают понимать, что ситуация далека от иллюзорной, виртуальной стабильности, которую показывают федеральные каналы". Или: "Зарегистрированные политические партии, которые пытаются наводить разного вида макияж на свое нежелание вступить в жесткую конфронтацию с Кремлем (в первую очередь это относится к "Яблоку" и СПС, в какой-то степени - и к КРПФ), фактически дезориентируют своих сторонников. Они сознательно создают иллюзию того, что голосование что-то еще может изменить". Эта иллюзорность противопоставлена реальности. Точнее, тому, что оценивается Каспаровым как реальное: "Поддерживая скудное существование и видимость деятельности, парламентская оппозиция не оказывает никакого реального влияния на действующий режим". Объясняя идею бойкота выборов, Каспаров снова акцентирует семантический компонент "реальности": "...попытка использовать бойкот как единственную реальную форму участия в политической борьбе". Выходом из ситуации притворства и фальши Каспаров считает почему-то построение "параллельной реальности".

Спасибо, что не виртуальной.